Category: литература

Боб

(no subject)

....Поэтому быть пластилином это на самом деле не отсутствие структуры. Это структура, которая позволяет тебе ее сохранять. Потому что дальше тебя сломают. У Слуцкого есть гениальное совершенно стихотворение с объяснением сути русскости: деревенский мальчик, с детства знавший что почем, в особенности лихо, прогнанный с парадного хоть взашей, с заднего крыльца пролезет тихо. И Слуцкий, человек бесконечной жестокости в своей правдивости, его боялся даже Давид Самойлов, он объяснил, что именно потому, что он голодал и холодал этот мальчик, поэтому он и предаст кого угодно и сдаст кого угодно и будет полным негодяем. Вот это и есть картина русскости. Быть пластилином, пролезать в любую щелку. Но таким образом выживать. Невероятно российский оппортунизм всегда сопровождается невероятной русской живучестью и выживаемостью.

Дмитрий Губин
Иисус Христос

Навеяло...

       Человеческая память милосердна. Сначала вам будет грустно и горько, а потом на помощь придет забвение. Прошлое покроется туманной дымкой, и вы будете вспоминать его, как смутный сон, как милую старую сказку.

"Семь подземных королей" Александр Волков
человек-вестерн

Трудно быть человеком

     Есть некая вселенская мудрость в том, что "История Арканарской резни" выходит только сейчас и только после смерти Германа. Поразительно, но появись этот фильм на 7-10 лет раньше, его бы отвергли, как отвергли, в общем-то, гениальный "Хрусталев, машину".

    Убежден, что основной мысли, на которую наткнулись Стругацкие, они так и не поняли. Роман получился 70-тническим, наполненным либеральными заблуждениями и идеологемами, построенным как попытка найти цинично-техническое объяснения истории, рассказанной в новом завете, превратившим Христа в закомплексованного Андрея, который понял смысл своего существования в смерти как символе. Однако, смерть на кресте фантасты прописать не осмелились, равно как и факт смерти, оставив двусмысленный финал...
 
    Для того чтобы оценить эту историю, было необходимо дожить до застоя и безвременья, дабы вновь научиться видеть человека. Видеть в нем не бога, а социальное животное, которое изо всех сил хочет казаться чем-то иным…
Человек из Леоново

(no subject)

Не делай добра-не получишь зла
Давно заметил обратную интеракцию этой пословицы - Стоит сделать зло и получишь в ответ добро.
Причина первого и второго явления проста. Инстинкт доминантности не спрячешь и он есть у всех... :)))
Человек из Леоново

Практически обо мне...

         "Но у меня нет дома. Земля? Я думаю о ее больших, набитых людьми, шумных городах, в которых потеряюсь, исчезну почти так же, как если бы совершил то, что хотел сделать на вторую или третью ночь, - броситься в океан, тяжело волнующийся внизу. Я утону в людях. Буду молчаливым и внимательным, и за это меня будут ценить товарищи. У меня будет много знакомых, даже приятелей, и женщины, а может, и одна женщина. Некоторое время я должен буду делать усилие, чтобы улыбаться, раскланиваться, вставать, выполнять тысячи мелочей, из которых складывается земная жизнь".

"Солярис" Станислав Лем
человек-вестерн

Понедельник начинается в субботу… Или 20-летние.

    О моих студентах. Еще год назад, я практически ничего не знал о тех, кто родился в начале 90-х. Память услужливо стирает из самых укромных уголков сознания тяжелые годы испытаний. Начало 90-х – было временем кромешным. Особенно для нас – детей СССР, для которых падение социального статуса их родителей и осмысления того, что еще пару лет назад мы мечтали о полетах в космос, обсуждая стыковку «Союза-Апполона» стало громом среди ясного неба. Вчерашние дети самой щедрой и великой страны мира, мы, стояли в очередях за гуманитарной помощью, пробовали первые сникерсы и смотрели диснеевские мультики. А между тем в поликлиниках также как и два или три года назад с томным видом сидели мамаши, пеленавшие малышей, которым было суждено родиться на свет на изломе между мечтой и потребленчеством.

    Но прошли годы и малыши выросли, закончили школы и уже скоро получат дипломы магистров. В отличие от нас – их мало. Им проще поступить в институт, они в отличии от нас ориентированы на выживание, лишенные ангедонии и внутренних терзаний. Однако, за сильным фасадом неожиданно встречается пустота и обида. Их детство, лишенное тепла и сострадания, прошедшее под латентную депрессию родителей, вызванную заботой о выживании, вечно пьяного президента в зомбоящике, шантрапы в переулках и безнадеги в сердцах перечеркнуло все. Я, отчетливо помню, как в классе «девятом» на нас группой пытались напасть дикие «зверьки» из «пятого» класса. Уже тогда мне запомнилось изумление нечеловеческой озлобленности этой серой безликой массы, которая сегодня стала взрослыми людьми, а многие из нее и личностями.

   Сегодня они уже не злые - десятилетие «стабилизняка» сделало свое дело. Но, их отличает непонятная нам грусть, которая часто напоминает жизненный пессимизм. Кто-то борется с ней бросаясь в чтения большой литературы, а кто- то учит языки. В отличие от поколения 70-х они не читают Бальзака, ибо он вгоняет их в тот же пессимизм, из которого они так яростно бегут, пытаясь, как можно быстрее стать взрослыми. Предпочитая ему, позитив «Понедельника начинается в субботу» Стругацких или аристократизм Агаты Кристи. В отличии от детей 70-х они выглядят на своей возраст, а зачастую и старше его. Они рано начали работать, потому что у них не было мечты и того маленького СССР их детства, который так нелепо и безжалостно разрушила реальность.

  В отличии от нас, они практически все уже за рулем. Кто-то на двадцатилетней Ладе «Семерке», а кто-то на подаренной папой или зачастую «папиком» Пежо 308 или БМВ первой серии. С ними сложно говорить о поэзии и литературе. Их сознание материально и поверхностно, но в отличие от прошлых поколений оно подмечает в реальности, такие грани, через которые мы – более взрослые смотрим, словно, через стекло. Их мир реален, но самое страшное в том, что они разучились мечтать. Если мы в детстве верили в НЛО, мечтали жить в Америке и ездить на дорогих иностранных автомобилях, читали Драйзера и Кафку, смотрели «Однажды в Америке» и «Крестного отца», они не смотрят даже телевизор, а произносить названия фильмов, которые они поглощают вместе с попкорном в кинотеатрах мне даже не хочется. Их цели материальны, но глубоко в душе они – всего лишь жертвы. Жертвы разлома двух миров, которые обязаны вечно нести бремя предательства мечты гуманистов XIX века и революционеров и поэтов века XX.
Человек из Леоново

1979 году посвящается…

       С какой бы профессиональной сферой мне не приходилось сталкиваться: юристы, журналисты, преподаватели, бизнесмены или писатели, поколение 1979 года – оно повсюду. Десять лет тому назад, когда я устраивался работать в газету моим наставником по журналистскому цеху был один паренек. Но будучи всего на 5 лет старше меня, уже тогда между нами чувствовалась сумасшедшая пропасть. Наше – «потерянное поколение»: сильное, выносливое, гибкое и все же по сути своей больное, пытающиеся справиться с комплексом потерянного детства и их – рожденное, словно, на другой планете. Планете детства и юности, практически списанной с поздних лент Ильи Фрэза. С «наставником» Юрой, мы крепко поссорились еще в 2004 году и практически не общались до сих пор. Сегодня он - все тот же журналист, пишущий про автомобили, а я «выпив» его «мир», словно, вампир высосавший кровь своей жертвы предпочел писать, сызнова о людях, а впоследствии сменил профессию и стал вмешиваться в их судьбы.

       Я знаю около десятка женщин 1979 года рождения. Наверное, нескромно писать в одном предложении слова: «женщина» и «возраст», но придеться. Воспитанные бабушками и дедушками, (в попытке загладить вину за избалованных и безответственных детей) как и внучка из «Четырех Четвертей» Евгения Габриловича, они сумели оставаться верными идеалам: совести, честности, верности, которые часто в силу блатных законов вторгнувшихся в реальный мир совпадают с воровским законом... И, к сожалению эгоцентризма, который возник у них от неприятия реальности 90-х годов, как ответная реакция на замкнутость в самих себе.

     Считается, что противоположности притягиваются, потому что они отдают друг другу нечто отсутствующие у себя. Между нами и ними – пропасть. Мы никогда ни сможем до конца понять себя: будем верить, прощать, ошибаться и все равно тянуться к друг другу. Как мужчина тянется к женщине, а девушка к юноше. 79-год, стал своего рода временем рождения последнего советского поколения. Они абсолютно не адаптированы в этом мире, но по принуждению принимают и понимают его законы, в тоже время взахлеб зачитываясь Бальзаком. В лучшем случае это может быть «Отец Горио», в худшем «Шагреневая кожа» или «Утраченные иллюзии», как моральное оправдание собственным поступкам в этом мире. Они выглядят младше своего возраста, потому что вместо полноценной жизни двадцатилетие они просидели дома/на даче (добавить по смыслу) с томиком Есенина, за написанием диплома, а зачастую у монитора компьютера заигрываясь в Quake 3 или играх на его основе, а иногда и во все сразу. Потому что за окном был грязный и пессимистичный город, а тут, в книгах был целый мир, которого им так не хватало. Нам, ей богу, было проще. Мы были школьниками, которые безобразничали в классах, мечтая на переменках об эмиграции, Америке, больших машинах и теплых городах. В отличие от нас, они сами создали этот теплый» мир: большие машины им заменили «джипы-паркетники», теплые города – квартиры с кондиционерами в элитных новостройках, а Америку – выдуманный ими иллюзорный мир, в котором они создали свой Манхеттен, большой каньон, свою мафию и даже свои легенды и тайны.
  
    Они стали переходным мостиком, между беспринципными дельцами, рожденными в шестидесятые – молодыми комсомольскими вожаки, продавшими совесть за золотого тельца в погоне за превосходством, моральный кодекс, которых так изящно и одновременное пошло создал мученик режима – МБХ… И нами, которые в детстве слушали сказки про снежную королеву, словно герои «Третьего в пятом ряду» Екатерины Марковой и рисовали ракеты, но неведомый рок посадил нас в душные и до ригористичности простые офисы. Нет, мы могли бы также свободно порхать как очаровательные дети 70-х, но мы слишком сильно оторваны от советского рая и слишком взрослые, нежели они. Я, часто подмечаю странную закономерность, но девушки 79- года рождения практически всегда выглядят младше их реального возраста. Им вечно 27-28, они легки, беззаботны душой, искренни и верны до самопожертвования. Поверьте, сегодняшние двадцатилетние старше их. Прежде всего, в душе.
 
     Признаюсь, я питаю слабость к «детям 70-х». Они сумели сохранить в себе самое главное, чего нет ни у поколений прошлого, как нет его и у нас. Они сохранили легкость и авантюризм детства, которым был пронизан СССР целиком и полностью, сумев его впитать и пронести через прошедшие двадцать лет. Едва ли, они когда-то повзрослеют или займут место предыдущего поколения. Мне кажется, они так и умрут молодыми.
Человек из Леоново

Поколенческое. Навеяно Духlessом

Давеча встретился одним старым приятелем – бывшим одноклассником. Выпили. Поговорили. Вспомнили былое и, в процессе злоупотребления вспомнился один удивительный и характерный случай, который практически забылся уже к концу 90-х за прошествием времени. Хотя, и в мое отрочество уже успел превратиться в легенду.

История очень простая. Произошла, она в 1990-м году. Наш бывший классный руководитель выпускал 11 класс. (так получилось, но следующим его классом станем именно Мы… И как получилось, самым последним его классом.) Подробности уже остались в закоулках памяти, но в силу тех или иных причин, с классом у него возник конфликт. Как-то раз в 1990 году, несколько парней из его выпуска подкараулили его и довольно сильно избили… По школе ходили разные версии предпосылок этой истории: либо он не хотел кому-то из этого класса ставить 5(за что «отличник», заплатил остальным за гоп-стоп), либо что чуть ли всему классу хотел поставить тройбаны по русскому и литературе… Но, в сущности это неважно, так как об этом человеке, все кто учился у него, уже сегодня, вспоминают его разве, что не со слезами на глазах и эпитетами: великий, гениальный…

Важно, то, что герои истории были из этого самого поколения 70-х. Точнее 73-74 года рождения. Поколение, которое… Скажем честно, стало первым поколением ныне исполнительных директоров, воротил бизнеса, создателей говно-сериалов и такого же говно-кино и говно-литературы и такой же говно-страны. Примечательно и символично, то, что именно наш гениальный преподаватель не хотел ставить им «отлично» за русский и литературу. Не заслужили. И, даже по прошествии времени, мне кажется его поступок очень правильным и верным. Какими бы причинами он не был вызван.

С другой стороны, возвращаясь со встречи, немного пьяный, в маршрутке, я думал… Какие же извращенные демоны, должны быть в душе у человека, молодого семнадцатилетнего человека, чтобы опуститься до мордобоя с учителем русского и литературы… Подлинный духless.
Человек из Леоново

Габрилович о Булгакове

Вещичка

В начале тридцатых годов почти все писатели (малые и великие) селились по коммунальным квартирам. По­этому, когда вдруг прошел слух, что будет писательская надстройка в Нащокинском переулке, образовалась боль­шая давка. Все бегали по инстанциям с заявлениями и справками. И больше всего мастеров пера толпилось во­круг Матэ Залки, который ходил по строительству с ор­деном Красного Знамени на груди. Его избрали предправления жилкооператива.

О, если бы я ведал тогда, что настанет время, когда я буду писать о нем сценарий. Нет, я тогда не знал этого и робко, с безмолвной мольбой глядел на него: квартир, подлежащих распределению, было мало, а мастеров пера бесконечно много, и все они хлопотали, настаивали, име­ли имя. Я имени не имел — одно только заявление, не­сколько справок да просительные глаза.

И все же свершилось чудо. В моей долгой жизни было всего два-три чуда, так вот свершилось одно из них. Кто-то выпал из списка, и я получил квартиру: пятый этаж, ванная, совмещенная с туалетом, паркет, газ и балкон с видом на двор, сараи и чердаки.

Потаскав по лестницам мебель, переехав и отдышав­шись, мы обнаружили, что этот балкон увязан не только с нашей квартирой. Оказалось, что была еще одна дверь, из другой, соседней квартиры, выходившая на тот же балкон. И за этой дверью, среди мебели красного дерева и синих обоев, жил с семьей Михаил Афанасьевич Бул­гаков.

Я знал, конечно, Булгакова по «Дням Турбиных», он казался мне, по моим тогдашним понятиям, писателем не без возможностей. Даже талантливым. Но в те годы та­лантливых было вокруг великое множество, и спустя года три выяснялось, что они не очень талантливы, а по­том, что совсем не талантливы.

Мы долго жили с М. А. Булгаковым рядом, в Нащокинском переулке, но, как говорится, не встречались до­мами. Наши жены ходили друг к другу через балкон одалживать лук, сахар, рюмки и вилки. Наши дети дру­жили. Как соседи с хрупкими стенами тридцатых годов, мы глухо слышали все, что свершалось за этими стена­ми: пиры и размолвки, смех, пение, назиданья потомст­ву. И чтение вслух. Я много жил рядом с писателями в различных домах и знаю, как они любят читать вслух.

Но, вспоминая теперь это частое, глухое, далекое чте­ние, я не могу отвязаться от мысли, что, может быть, в этот миг там, за спичечной переборкой, пока я дремал или ужинал, читались те удивительные страницы, кото­рые я в изумлении перелистываю сейчас.

Да, в те годы Булгаков мог только читать свои вещи. Печатать их он не мог. Его тогда не печатали или печа­тали самое тусклое, однозначное из его писаний. Может быть, потому утвердилось и крепло во мне убеждение, что писатель он средний глазом и голосом, хотя и свое­образный. Правда, на сцене порой давались его пьесы, но каждый раз это кончалось идейным скандалом. Я не ви­дел их.

Он был в беде, на мели. Работал в Художественном театре. Не то литератор, не то режиссер. Среди великих Олимпа тридцатых годов, которых на все лады возноси­ла критика, он был почти безымянен. И как-то исподволь, но фундаментально кристаллизовалось мнение, что он сошел.

Итак, долгое время я жил бок о бок с крупней­шим, но не замечал этого. Встречаясь с Булгаковым на нашем общем балконе и глядя на крыши сараев со скуд­ной листвой в перспективе, мы обсуждали с ним ново­сти, сплетни, пользу пеших прогулок, лекарства от почек, разводы, измены и свадьбы. И только раз я спросил его о том, что он пишет. Всего один раз.

Я всегда удивлялся мемуаристам, которые, встретив­шись с большими людьми в беде, сразу же примечали их гениальность. Я этого не увидел. Может быть, потому, что был слишком мелок и мал.

Мы слышали из нашей квартиры, как он умирал. Тревожные голоса, вскрики, плач. Поздним вечером, с балкона, была видна зеленая лампа, покрытая шалью, и люди, бессонно и скорбно озаренные ею.Потом однажды, как это бывает всегда, вдруг страш­ный, бессильный, пронзительный женский вопль. И вы­нос тела по стертым, узким, надстроечным ступенькам.

Прошли года, дом в Нащокинском повял, одни ушли в мир иной, другие ушли в дома покрасивей, фасад по­тускнел и словно обвис, как в старости повисают усы. Другие волны, другое время...

Вышел в свет роман «Мастер и Маргарита». Я прочи­тал его.

И изумился этой работе. Я поразился громаде разду­мий, ярости чувств, простору пера, раздолью фантазии, грозной меткости слова. Причудливости прекрасного и ничтожного.

Но больше всего я изумился тому, что, в то время как этот человек писал свою «Маргариту», я жил с ним ря­дом, за стенкой, считал его неудачником, человеком не­получившимся и, встречаясь с ним на балконе, говорил о том, что кого-то из братьев-писателей обругали, а кто-то достиг похвал, и о том, что Союз писателей мог бы работать лучше, и о том, что кто-то в нашем доме же­нился, и о дворниках, и о погоде, и далее внушал ему, как надо писать. Как надо нынче писать!

О, эта вздорность утоптанных поучений, эти звезды и прах писательской судьбы!

Ошелоглленный, я понял, что там, за моей оклеенной палевым тоном стеной, он писал тогда без всякой надеж­ды быть напечатанным, писал в пропасть, в ничто. Какой же верой в писательство, в бессмертие букв и чернил на­до обладать, чтобы доверить все лучшее, что ты принес, линованному листу, который, возможно, так и останется единственным в мире.

И с этим-то человеком я говорил о свадьбах и о по­годе!

Я прочитал его роман и прочитал его еще раз, опе­шив от этой бури неясных и ясных событий, кричащих о спасительности любви, рассказывающих о мнимой и подлинной власти, взывающих к самому сатане, чтобы он сразил подлость; о неизбежном возмездии злу, о лю­дях гордых и людях распятых; о сердце, увязшем в вы­соком и низком; о силе и страхе.

Я читал эту странную прозу, сраженный тем, что жил рядом с этим, слышал обеды, ужины, домашний ход дня, но не слышал главного и неслышного.

И я вспомнил тот единственный раз, близко к его кон­чине, когда наряду с разговором о свадьбах, дебошах, писателях,   об   уличенных   или,   напротив, отмеченных, я спросил Булгакова и о том, что он пишет сейчас.

  Пишу кое-что,— сказал он, устремив взор с балко­на к сараям.— Так, вещичку...


"Четыре четверти" Е. Габрилович